Premier
В ближайшее время премьеры не запланированы!
Антон Маликов: «Время включить архитектора внутри себя»
20 february 2026Ева Рейн и Алёна Епина специально для «Старого дома»
В апреле в театре «Старый дом» планируется премьера спектакля «Золотое озеро» в постановке Антона Маликова. Это уже третья работа режиссера в новосибирском театре после спектаклей «Перед заходом солнца» и «Недоразумение». Студентки РГИСИ Ева Рейн и Алёна Епина поговорили с режиссером о пьесе, методе и новом позитивном восприятии реальности.
Что вас удивило в пьесе Эрнеста Томпсона «На Золотом озере»?
Удивило... Я помню, когда первый раз её прочитал… Взрослая пара Норман и Этель, прожили 48 лет вместе, приехали на Золотое озеро и неизвестно, это лето их последнее или будет еще… Сквозь всю пьесу сквозила такая интонация нежности, что мне без всяких сомнений захотелось взять ее в работу. Если до этого в «Старом доме» я брал Гауптмана, Камю со всеми их психоаналитическими глубинами, то здесь вроде бы простая история. С виду казалось, что это милая пьеса: два прелестных старика походили, поговорили о житье-бытье. Но когда начинаешь всматриваться, вчитываться, то понимаешь: там скрыта богато прожитая жизнь двух людей со всеми ее перипетиями. Норман – 75-летний профессор, яркий мужчина, находящийся на данный момент в сильном кризисе, а Этель – «простушка», отдавшая свою жизнь семье. В спектакле мы даем дополнительный пласт: информацию от доктора, что у Нормана может внезапно остановиться сердце. Это в корне меняет жизнь и внутреннее состояние супружеской пары. Их жизнь разделяется на до и после. Нормана раздирают собственные мысли, он становится раздражительным, мнительным, а Этель оказывается рядом с больным человеком. Да и в целом сама пьеса пропитана страхом: у Нормана это страх смерти, а у Этель – страх остаться без него.
Почему ваш спектакль называется «Золотое озеро»? Почему вы не оставили авторский вариант – «На Золотом озере»?
Так, на мой взгляд, название звучит более ёмко. «Золотое озеро» – это метафора жизни. Когда озеро становится «золотым»? Когда на него падает свет – закатный или рассветный. Как только солнце уходит, «золото» исчезает. Но именно эти мгновения делают всё наше существование драгоценным. К тому же золото – это металл вечности, а озеро – символ изменчивости. Так и жизнь: хрупкая и вечная, текучая и ценная.
А как вы думаете, почему эта пьеса не имеет большой сценической истории в России, кроме, пожалуй, известного спектакля «Лето одного года» в БДТ им. Товстоногова с Алисой Фрейндлих и Олегом Басилашвили?
Сложно сказать, потому что мне как раз-таки кажется, что это хорошая пьеса для любого репертуарного театра. Чеховская интонация. Своеобразная недоговоренность. Например, Чарли, отчаянно и тихо влюбленный в их дочь Челси, – чистый Епиходов.
В этой пьесе легко уйти в лиризм или мелодраму?
Да, но этого не нужно бояться. Важно найти нерв, который лежит за пределами текста. Важно поймать его напряжение. Как не уйти в форму, чтобы это было глубоко психологично, парадоксально, драматично и просто крышесносно? В этой пьесе нет прямого столкновения. Но надо сделать так, чтобы стала зрима вся сложность происходящего между героями.
Важен ли вам в таком случае катарсис в спектакле?
Мне важно вскрыть парадокс человеческой природы взаимоотношений. Ты как будто преломляешь эту реальность, искажаешь её. Где-то в чем-то утрированно, даже демонстративно. Иногда это выходит в перпендикуляр: на сцене происходит одно, а в тексте звучит совершенно другое. Вроде бы это никак не коннектится, но здесь и может выразиться новая неожиданная эмоциональная составляющая. Меня интересует это преувеличение, хотя в основе ты идешь по законам психологического театра и разбора. Что касается катарсиса, то да, конечно. Хотелось бы, а там посмотрим.
Как вы для себя определяете критерии хорошего и плохого театра?
Честно или нечестно. Когда смотришь на сцену, всегда видно, честен или нет с тобой режиссёр. Спектакли Юрия Бутусова обескураживают своей открытостью и экспрессивностью – он не боялся быть собой. Если что-то делается из желания о чем-то сказать – это всегда чувствуется. Если в спектакле хотя бы одна сцена для меня стала откровением – я уже готов пожать руку режиссёру и сказать большое спасибо за это впечатление.
Вы более 5 лет жили в Европе. Можете ли дать какую-то общую оценку – о чем сегодня говорит европейский театр?
О кризисе, о гниении, о разложении, о невозможности на старом построить что-то новое.
Кстати, о кризисе. Ещё в 2016 году вы говорили: «Мы живём в аду». Вы до сих пор так считаете?
Нет, нет [смеется]. В 2016 году, да, мне казалось, что ад – он здесь, но ад – в глазах смотрящего. Если кто-то концентрируется на нем, он его и видит. Когда ты перестаёшь глядеть на мир только через призму светлого или темного и начинаешь принимать его со всей сложносочинённостью, ты перестаёшь ощущать его катастрофически. Это некая игра, замысел, в котором мы существуем. Благодаря этому появляется другой объём. Ты расширяешь утопичность пространства. Казалось бы, единственное, что может спасти весь мир – это атомный взрыв, но нет. Мир можем спасти только мы через осознанность.
То есть через принятие реальности?
Да. Когда ты стараешься не давать внешним обстоятельствам влиять на тебя и твоё настроение. Лично мне, не хочется этому поддаваться, потому что всё в наших руках, и одна из причин моего недавнего возвращения в Россию была в том, что я не хочу больше бояться. Я хочу быть и разговаривать здесь. Говорить, что нужно строить новое, включать архитектора внутри себя. Не равнодушно проходить мимо руин и говорить: ну всё, нет никакого смысла, нет никакого толка, а стараться видеть новое, проявляться сквозь это: какой новый язык, имена, направления. Сейчас нужно максимально всматриваться в такие небольшие ростки, потому что старые правила больше не работают.
А новый язык, он какой? Он ещё не сформировался?
Пока не знаю, у меня нет ответа на этот вопрос. Нельзя сказать: это хорошо, а это плохо. Ты стараешься выйти из зоны комфорта, выбить себя из неё, скинуть с того стула, к которому привык, рискнуть. Мне кажется, это то, что может помочь каждому из нас.
А по-вашему, какая сейчас главная задача театра?
Для меня театр – это одна из возможностей честно разговаривать на разные темы. И если хотя бы пара человек вдруг поменяется во время спектакля, для меня это уже невероятно. Когда зрители подходят и говорят: «Откуда вы знаете это про меня?». Или, например, кто-то посмотрел спектакль и решил поступить на актера, режиссера, сценографа или театроведа, и ты понимаешь: это не просто один человек, это целая вселенная. Люди измеряются не количеством, один человек – это уже очень много.
А есть ли какие-то темы, на которые не имеет смысла говорить со зрителем?
Как говорил мой мастер Леонид Хейфец, есть три темы: жизнь, любовь, смерть. Дальше всё зависит от взгляда режиссёра, его интерпретаций этой реальности. Мы все видим по-разному. Театр даёт эту возможность – поделиться своим взглядом. Кому-то этот конкретный способ разговора подойдёт, кому-то не подойдёт. Это нормально, мы не всем нравимся. В театре нет никаких правил и ограничений.
Есть режиссёры, которые ставят про частное, а есть – про общее. Вы к кому ближе?
Ближе, думаю, к частному. Публицистический театр прямого высказывания – нет, у меня в принципе такого опыта никогда не было. Мне всё время была интересна именно частная история, сам человек с его сложносочинённостью. Это интересно и сейчас.
Расскажите об актёрах, которые заняты в вашем новом спектакле в «Старом доме». Кто исполнит главные роли?
В роли Этель – народная артистка России Халида Иванова. Это уже не первая наша совместная работа. Мы с ней встретились в 2016 году на репетициях спектакля «Недоразумение» по пьесе Альбера Камю. Именно тогда я увидел перед собой человека, с которым можно бесстрашно отправляться в любое дальнее плавание. С Халидой Ивановной можно идти в сложный материал, в рискованные художественные поиски, в эксперимент и знать, что за спиной есть прочная опора, опыт и удивительная человеческая щедрость. К любому материалу она относится внимательно, вдумчиво, почти ювелирно. Работа с ней – это не просто очередной проект, а продолжение большого творческого пути, где главное – взаимное доверие, честность и бесконечная любовь к театру. Поэтому после Камю меня не покидала мысль о новой совместной работе. А вот с Леонидом Ивановым я работаю впервые. Мне близка его внутренняя честность и требовательность к себе. В работе он предельно сосредоточен, но при этом открыт к поиску и обсуждению. Ещё в спектакле заняты прекрасные Наташа Немцева, Саша Шарафутдинов, Виталик Саянок и Лев Молчанов. Для меня важно, что в этом составе нет случайных людей – каждый артист приходит на репетицию не формально, а с внутренней готовностью работать и искать. Это создаёт пространство настоящего творческого диалога.
The article mentions:
Peoples:
perfomances: