Иногда именно беззвучный поток способен изменить звучащий мир

Премьера

В ближайшее время премьеры не запланированы!

Главная >Театр >Пресса >Иногда именно беззвучный поток способен изменить звучащий мир

Иногда именно беззвучный поток способен изменить звучащий мир

17 марта 2026
Leader's Today

Лю Чжэньюнь – одна из самых заметных фигур среди представителей неореализма в современной литературе. Несколько его произведений легли в основу сценариев кинофильмов, ставших культовыми в Китае и получивших престижные награды в Европе. В 2016 году писатель удостоился национальной награды как человек, чьё творчество внесло вклад в литературу Китая и повлияло на общество. Его книги переведены на множество языков, а в России издано пять романов. По одному из них, «Один день что три осени», театр «Старый дом» поставил одноимённый спектакль. Журналу Leaders Today писатель дал эксклюзивное интервью.

LT: Как вы сами интерпретируете роман «Один день что три осени»?

ЛЮ ЧЖЭНЬЮНЬ: Начну с того, что оно включает в себя две шутки.

Первая шутка относится к описанному в предисловии «Шестому дядюшке», который рисовал картины. Он нарисовал пейзаж Яньцзяня (самый узкий город на планете, расположенный в провинции Юньнань. — Прим. ред.) наподобие известного полотна «По реке в День поминовения усопших». Но его Яньцзянь отличался от реального: город не стоит на берегу Хуанхэ, а на этой картине река бушевала прямо у городской стены, причём на берегу располагалась паромная переправа. У переправы он изобразил харчевню, но поскольку в тот день малость перебрал, то места для вывески над дверью практически не оставил; вообще-то на вывеске следовало бы написать что-то типа «Пусть источник богатства не иссякает» или «Пусть бизнес процветает», но иероглифы в этих фразах были уж слишком навороченные, поэтому ему пришлось выбрать более простые, с меньшим количеством черт, такие, как в надписи «Один день что три осени».

Другая шутка связана с повседневной жизнью и бабушкой Минляна – одного из героев повествования. После смерти бабушки большое финиковое дерево в их дворе засохло. Сердцевину этого дерева купила одна семья, чтобы изготовить из неё дверную вывеску. Резчик по дереву колебался: он мог вырезать надписи типа «Счастья и благополучия» или «Богатства и знатности». Но он хотел сделать ажурную резьбу, а эти иероглифы были чересчур сложными, поэтому в итоге он опять-таки из-за малого количества черт выбрал надпись «Один день что три осени».

Но затем в романе развивается совершенно другой сюжет: главный герой Минлян во сне вдруг обнаруживает, что дверная вывеска снова превратилась в огромное финиковое дерево, а он, ещё ребёнок, снова сидит с бабушкой под этим деревом за обеденным столом, затем он видит людей, которых больше не может встретить в реальности: своего деда, гадателя Лао Дуна, а также животных, к которым был очень привязан: свою умершую собачку, пожилую обезьяну, которую видел на берегу Хуанхэ, и даже маленького хорька из историй, которые когда-то рассказывала ему бабушка. Все эти люди и животные, которых ему никогда больше не суждено было увидеть, но которых он часто вспоминал, собрались под большим финиковым деревом. В этот момент ему очень захотелось сыграть на флейте одну мелодию, которая называлась не как-нибудь, а «Один день что три осени».

Ваши произведения неоднократно адаптировались для кино и театра. Что вы думаете о том, что теперь ваш роман выходит на сцену российского театра «Старый дом» в Новосибирске?

Что касается кино, то сам я адаптировал только свои собственные произведения, такие, как «Вспоминая 1942», «Я не Пань Цзиньлянь», «Одно слово стоит тысячи» и некоторые другие. Экранизация этих произведений добилась выдающихся успехов как в художественном, так и в коммерческом плане. Они получили множество номинаций и наград на многих кинофестивалях, таких, как китайские «Золотой петух» и «Сто цветов», премия Союза кинорежиссёров Китая, а также премии Берлинского, Сан-Себастьяновского, Римского, Торонтского, Пусанского, Иранского кинофестивалей, премии кинофестивалей в Тайбэе, Гонконге и др. Конечно, успех этих фильмов в основном заслуга режиссёров и актёров, я же лишь предоставил им основу в виде романов.

Я хочу поблагодарить новосибирский театр «Старый дом» и режиссёра Дин Итэна за то, что они перенесли роман «Один день что три осени» на российскую сцену, позволив моим персонажам проделать путь из Китая в театр «Старый дом» в Новосибирске. Такое сочетание, возможно, вызовет необычную химическую реакцию для театра, для зрителей, для режиссёра, для актёров и для меня.

Есть ли различия в восприятии ваших книг китайской аудиторией и западными читателями? Какие темы или идеи воспринимаются проще или сложнее жителями других стран?

В начале работы над новым произведением я сознательно избегаю думать о запросах читателей. Их ожидания формируются нашим общим прошлым — моими и чужими книгами. А новая вещь должна нести в себе новое содержание. Самое страшное для писателя — это когда новая работа не становится шагом вперёд, а лишь скользит по рельсам, проложенным предыдущей.

Зато читательский отклик после публикации всегда заряжает меня новой творческой энергией. Мои произведения переведены на более чем 30 языков, я путешествую по миру вместе со своими персонажами, общаясь с читателями разных национальностей. Каждая национальность по-разному смотрит на одного и того же персонажа, один и тот же сюжет, детали и диалоги. Сходство бесполезно, ценность — в различии. И в процессе обмена случайная фраза может натолкнуть меня на размышления. Конечно, это вдохновение уже бесполезно для опубликованных произведений, но оно помогает мне в написании следующей работы.

Если же говорить об общей точке интереса для разных народов, то это общечеловеческие ценности и человеческая природа.

В качестве примера резонанса приведу повесть «Вспоминая 1942». В 1942 году из-за засухи в моей родной провинции Хэнань возникла проблема с едой, от голода умерло три миллиона человек. Что такое три миллиона? Во время Второй мировой войны в концлагере Освенцим нацисты уничтожили 1,1 миллиона евреев; это равносильно тому, как если бы в Хэнани 1942 года было сразу три Освенцима, не хватало только нацистов и Гитлера. Ещё более ужасным было то, что в то время шла японо-китайская война, и после оккупации японцами Хэнани они начали раздавать продовольствие голодающим; но еда не была бесплатной — получив её, ты должен был оказывать поддержку японской армии, помогая ей уничтожать китайские войска; есть эту еду или нет? Не есть — умрёшь от голода, съешь — станешь предателем.

Когда выходило французское издание повести «Вспоминая 1942», я приехал на встречу во Францию, в Университет Париж VII имени Дени Дидро, и один профессор встал и сказал, что Сартр когда-то написал похожую статью под названием «Париж при оккупации». До оккупации Парижа немцами общественный порядок в городе был плохим; после оккупации он сразу улучшился, потому что немцы ввели комендантский час. Раньше в автобусах французские мужчины не уступали места женщинам; теперь же, когда французская женщина заходила в автобус, сидящий немецкий солдат сразу же вставал и отдавал честь: «Мадам, пожалуйста, садитесь». Сидеть или не сидеть на месте, уступленном врагом? Сартр считал, что для французской женщины это было более сложной дилеммой, чем сама оккупация Парижа. Личный выбор иногда труднее и мучительнее, чем национальный.

Что заставляет сердца разных народов биться в унисон? Общая природа человека и его извечные душевные терзания. Повесть «Вспоминая 1942» была экранизирована, в нём снимались два актёра, лауреаты премии «Оскар» за лучшую мужскую роль, — Тим Роббинс и Эдриен Броуди. Они глубоко прониклись человечностью и душевными метаниями, заложенными в этом произведении, и воплотили их на высочайшем уровне.

Вы принадлежите к течению неореализма в литературе. В чём особенность современного неореализма? Имеет ли он национальные характеристики или универсален для всех культур?

Я писатель, и, конечно же, размышляю о том, что и как писать. Есть один момент, который все прекрасно осознают: большинство людей в мире остаются незамеченными, незамеченные люди не любят говорить; они не говорят, потому что их никто не слушает, их слова не имеют веса; но молчание не значит, что им нечего сказать; куда же деваются эти слова? Они проглатываются; проглоченные слова становятся переживаниями. Тысячи и тысячи людей идут по улицам, сливаясь в поток переживаний. Иногда именно беззвучный поток способен изменить звучащий мир. Бывает и так, что произнесённые слова никто не слышит, а безмолвные слова звучат оглушительно.

Услышать слова незамеченных и воплотить их в произведения — в этом и состоит мой долг перед обществом.

Вас часто характеризуют как автора с тонким чувством юмора и острым взглядом на городские будни. Какие сюжеты из обыденной жизни привлекают ваше внимание? Как удается писать смешно и при этом избегать пошлости и быть понятным для разных поколений читателей?

Я думаю, что жизнь не нуждается в особом внимании, потому что каждый из нас находится внутри неё — каждый день, выходя на улицу, мы сталкиваемся с жизнью лицом к лицу. Для автора просто протоколировать жизнь бессмысленно, нужно писать о смысле, скрытом за жизнью.

Однажды за завтраком в пекинской закусочной ко мне подошел курьер доставки еды с моей книгой и попросил автограф. Я удивился и спросил: «Неужели у курьера, который весь день в разъездах, есть время на чтение?» Курьер ответил: «Просматриваю несколько страниц, пока жду заказ». И добавил: «Вы пишете очень похоже на жизнь». Я сказал: «И всё-таки не так хорошо». Курьер: «Но в то же время не похоже на жизнь». Я: «Как это понять?» Курьер: «Люди в реальности бегут, гонимые жизнью, у них нет времени остановиться и подумать, а в вашей книге люди перед тем, как что-то сделать, всё чётко обдумывают. Наконец-то до меня дошло, зачем нужно читать книги: они открывают нам глаза на смысл, скрытый в потоке жизни».

Что касается связи между книгой и жизнью, этот курьер попал в самую точку.

Ну а юмор бывает разный. Например, язык этого произведения очень юмористичен, но языковой юмор для литературного произведения бесполезен; языковые каламбуры создают у читателя впечатление, что автор изворотлив и умничает. Для литературного произведения юмор в деталях лучше, чем юмор языковой; юмор в сюжете лучше, чем юмор в деталях; юмор в истории лучше, чем юмор в сюжете; юмор в структуре истории и персонажей лучше, чем юмор самой истории; а лучший юмор — это абсурдность смысла, скрытого за структурой истории и персонажей.

Язык моих романов очень прост, в нём нет ни одной юмористической фразы: меня волнует смысл, скрытый за историей и отношениями персонажей.

Приведу пример из романа «Я не Пань Цзиньлянь». Ли Сюэлянь — обычная китайская крестьянка, которая двадцать лет пыталась опровергнуть, что она не распутница Пань Цзиньлянь, и доказать, что она порядочная женщина. Но за двадцать лет она так и не смогла ничего доказать, зато превратила свою трагедию в комедию. Когда она совсем отчаялась и захотела попрощаться с жизнью и человечеством, она решила повеситься в персиковом саду. Когда она уже накинула веревку на дерево, кто-то вдруг схватил её за ноги: «Сестрица, за что ты меня погубить решила?» Ли Сюэлянь: «Моя смерть — моё личное дело, чем я тебе помешала?» «Тебе легко говорить, а я на этом участке работать подрядился, да если народ пронюхает, что здесь кто-то повесился, то кто же приедет сюда осенью собирать персики?» Ли Сюэлянь: «И куда же мне идти?» «Если ты и правда надумала помирать, окажи мне перед смертью услугу». «Чем же я могу помочь?» Садовник указал на склон напротив: «Ступай вон на тот склон, на нём сад арендует Лао Цао, мой заклятый враг. Как говорится, не сошёлся же свет клином на этом дереве, а найти другое у тебя много времени не займёт». Ли Сюэлянь невольно прыснула со смеху.

В повести «Вспоминая 1942» Лао Чжан перед смертью не винил этот мир, не спрашивал, кто довёл его до голодной смерти, почему правительство не оказало помощь, раз он налогоплательщик, а вспомнил своего хорошего друга Лао Ли, который тоже умер от голода — тремя днями раньше. Лао Чжан произносит такую фразу: «Я прожил на три дня дольше Лао Ли, я молодец».

Увидев смысл, скрытый за отношениями этих персонажей, люди, возможно, улыбнутся; а после улыбки им, возможно, станет немного неловко. Я хочу сказать, что фоном трагедии является комедия, а фоном комедии — трагедия; сделав буквально один шаг вперёд от комедии, получаешь трагедию, сделав шаг вперёд от трагедии, получаешь комедию.

В ваших книгах, особенно в романе «Один день что три осени», центральное место занимают взаимоотношения между поколениями. Вы сами одно время работали школьным учителем. Как вы считаете, в чем причина уважения к учителям в современной китайской культуре?

В Китае есть древняя поговорка: «Тот, кто один день был учителем, тот всю жизнь будет тебе отцом». Конфуций также говорил: «Учитель не должен делать различий между учениками». В китайской культуре учитель традиционно ставится в один ряд с Небом, Землёй, государем и родителями. У каждого народа учитель должен пользоваться уважением.

Одна из черт, которая выделяет китайцев — феноменальная способность учиться у всех и всему, моментально впитывать знания и быстро внедрять их в жизнь. Что именно позволяет китайцам так быстро адаптироваться и становиться мастерами в любом деле?

Китайцы очень трудолюбивы и умеют переносить трудности. Китай долгое время был аграрной страной, что воспитало в народе уважение к ценности труда, с древности существует поговорка «что посеешь, то и пожнешь»; конфуцианская культура подчеркивает самоограничение и возвращение к ритуалу, бережливость в хозяйстве, подчёркивая прямую связь между трудолюбием и результатом. Добавим к этому частые перемены в китайском обществе и огромное количество населения: стоит лишь на мгновение отстать, и ты будешь выброшен за борт жизни.

Россия и Китай сближаются в культурных и образовательных проектах. Какие совместные культурные инициативы вы бы хотели видеть в будущем? Как литература и искусство могут укреплять взаимопонимание между нашими странами?

Я надеюсь, что обе страны смогут предоставлять больше возможностей для культурных контактов, взаимные обмены и взаимное обогащение действительно очень важны.
Только зная других, можно познать себя; только познав себя, можно познать других. Что именно познать в себе? Недостатки. Что именно познать в других? Достоинства. Только так человек может развиваться. Например, в романе «Одно слово стоит тысячи» есть итальянский священник, который в начале прошлого века приехал из Милана в мой родной Яньцзинь в провинции Хэнань с миссионерской деятельностью. Когда он прибыл, он не говорил по-китайски; прошло сорок с лишним лет, и он заговорил по-китайски на яньцзиньском говоре; приехал с голубыми глазами, а когда попил воды из Хуанхэ, глаза его стали жёлтыми; приехал с высоким носом, а поскольку хэнаньцы любят мучное, например, хэнаньскую лапшу, то он ел её больше сорока лет, и его нос стал похож на кусок теста. Пройдёт, заложив руки за спину, по улице — и никакой разницы с торговцем лука на рынке. Итальянские имена очень длинные, яньцзиньцы по китайской привычке взяли первый иероглиф его имени и называли его «Лао Чжань». Лао Чжань проповедовал более сорока лет, но обратил в свою веру всего лишь восемь человек. Но он всё равно упорствовал, в дождь и ветер ежедневно разъезжал на велосипеде «Филипс» по деревням со своей проповедью. На берегу Хуанхэ он встретил мясника Лао Цзэна и стал уговаривать его уверовать в Господа. Лао Цзэн спросил: «А какая польза от веры в Господа?» Лао Чжань сказал: «Уверовав в Господа, ты узнаешь, кто ты, откуда пришёл и куда идёшь». Лао Цзэн ответил: «Я и без веры знаю. Я мясник, из деревни Цзэнцзячжуан, иду по деревням резать свиней». Лао Чжань подумал и сказал: «И то верно». Поскольку у него было всего восемь учеников, его церковь изъяла уездное правительство, и он стал жить в заброшенном монахами буддийском храме. Каждый вечер перед сном он возжигал благовония Бодхисаттве: «Бодхисаттва, помоги мне обратить ещё одного в католика». Поскольку ему некому было излить свои религиозные мысли, он каждый день писал письма восьмилетнему сыну своей сестры в далёком Милане, рассказывая о своём глубоком понимании вероучения. Тот восьмилетний мальчик считал, что Лао Чжань — величайший миссионер в мире, и что у него на Востоке, должно быть, миллионы последователей. После смерти Лао Чжаня мясник Лао Цзэн занимался его похоронами и нашёл у него под подушкой чертёж. На чертеже была изображена величественная Церковь, подобная Миланскому собору. Когда Лао Цзэн развернул чертёж, тот вдруг ожил: все окна церкви распахнулись, на крыше зазвонил большой колокол. Тогда Лао Цзэн понял, что Лао Чжань — лучший в мире миссионер: он не обратил в свою веру яньцзиньцев, но обратил в неё самого себя. Где лучше всего проповедовать? Там, где не верят. Когда вышло итальянское издание романа «Одно слово стоит тысячи», я поехал в Италию на встречу с читателями. В Турине один итальянский синьор встал и сказал, что, прочитав «Одно слово стоит тысячи», он был глубоко тронут историей этого итальянского миссионера в Китае, а затем задал вопрос: знаю ли я, чем сейчас занимается тот восьмилетний ребёнок, сын сестры этого миссионера? Я не смог сразу ответить, потому что в произведении этот ребёнок был лишь получателем писем. Этот синьор сказал мне: «Сейчас он — священник Миланского собора».Услышав это, я внутренне вздрогнул. Потому что он подумал дальше и глубже меня. Я снова понял, что процесс создания произведения не заканчивается, когда его дописывает автор, а продолжается в процессе творческого переосмысления читателем. Как раз после этого я отправился в Милан, и как раз на следующий день в Миланском соборе должна была быть месса. Я пошёл в собор, там было море людей, месса проходила очень торжественно, длилась более двух часов; когда священник, уже восьмидесятилетний старец, вышел, еле переставляя ноги, я сказал про себя: «А ведь я вас знаю, почтенный». Тогда я пожалел, что при написании не продумал персонажей достаточно глубоко и детально: если бы я тогда смог додуматься до того, что сказал итальянец, персонажи произведения, несомненно, ушли бы дальше.

Я очень люблю Россию, я многому научился у российских писателей, многому научился у китаеведов Алексея и Оксаны Родионовых, я люблю Москву и Санкт-Петербург, я многому научился и у людей, идущих по улицам этих городов.

Произведения Лю Чжэньюня переведены на 30 языков мира.
За роман «Одно слово стоит тысячи» удостоен высшей литературной награды Китая — премии имени Мао Дуня (2011).

Книги Лю Чжэньюня, изданные в России: