Премьера

23.04.2022
Сцены из супружеской жизни

Сцены из супружеской жизни

 

26.03.2022
Кто разбудил Дракона?

Кто разбудил Дракона?

 

26.03.2022
Горизонт событий

Горизонт событий

 

27.03.2022
176

176

 

27.03.2022
Can trust

Can trust

 

СЕГОДНЯ В ТЕАТРЕ

27 Января, четверг

Sociopath / Гамлет

подробнее>

Анатолий Григорьев: чтобы показывать жизнь

18 июня 2020
Светлана Фролова Один Дома

Анатолий Григорьев в роли Лопахина, спектакль Вишневый сад

 

Анатолий Григорьев родился в Казахстане. Окончил Кокшетауский колледж культуры им. Акана Серэ. В театре «Старый дом» работает с 2010 года. Занят практически во всех репертуарных спектаклях.

 

 

О самом страшном кошмаре детства и самом лучшем актере Ван Дамме

 

Анатолий Григорьев в спектакле "Пер Гюнт"

 

– Ты такой «гастарбайтер» из Казахстана. Расскажи о своем городе: какой он, какая там весна, есть ли там театры, чем жители Казахстана отличаются от новосибирцев.

– Там есть театры и весна бывает. Климат похож на местный. Кокшетау небольшой городок, но он старше Новосибирска, лет на семьдесят. Мы жили в частном секторе, в классном соседстве – такой мини Советский Союз. Все разных национальностей: казахи, ингуши, чечены, русские, узбеки. И все дружили. И учебники у нас еще были старые – то есть те, по которым учились наши родители. И учителя еще не перестроились. Так мы и воспитывались до какого-то определенного момента…пока ни стало модно быть бандитами. А люди все равно остались такие же. Вплоть до бытовых вещей … у мамы была «чудо-печка» – на всю улицу одна. И была она для всех, кто там живет: даешь эту печку тете Саре. И забираешь только тогда, когда понадобится. Так же мы могли взять – например, казан большой. Чтобы бешбармак приготовить. И точно также тетя Сара приходит только тогда, когда ей нужен этот казанок.

– Свой дом у тебя, хозяйство…

– Хозяйство – это слабо сказано. Это мой кошмар детства до сих пор. Потому что, представьте утро, когда просыпаешься, а старший брат уехал учиться в Омск. Мама иногда ездила в Алма-Ату за товаром – челночила. У папы свои какие-то дела. Ты один. И твоя обязанность – встать с утреца и накормить тридцать свиней.

– Тридцать?!

– Еще и всякие поросятки, которых вообще никто не считал. Куры. Но курей даже не кормили – они были как данность.

– Ты сейчас не шутишь.

– Нет. Ну и коровы – штук шесть. И со всем нужно управиться.

– А брат кто по профессии?

– Он сейчас живет в Новосибирске, пожарный. И вообще мой герой. У него всегда была такая особенность – кого-то спасать, защищать. Даже есть медаль, подтверждающая это – он спас двух детей в пожаре. А было все по-дурацки, и даже по-русски – просто у него единственного был рабочий дыхательный аппарат. Но и тот какой-то сломанный, пропускал все. Приходилось постоянно подкачивать. Но он все равно пошел в огонь. На той момент уже была дочка, жена ждала второго. А коллеги сказали: «Повезло»: на его месте мог любой другой оказаться и сделал бы точно так же.

– Вот и как-то сразу неудивительно, что ты с детства мечтал стать актером: после такого количества свиней, курей и пожарника. Почему именно актером?

– Тоже виноват брат. Тогда выходили боевики. Были очень модными кино с Жаном-Клодом Ван Даммом, «Индиана Джонс». Мы играли – я был то Джонсом, то Ван Даммом. А он – главный злодей. И я его постоянно побеждал. В то время я, конечно, считал, что Ван Дамм – самый лучший актер в мире. И понятно, что персонажи эти затрагивали героические чувства у мальчишек – волю к подвигу несмотря ни на что. Потом я начал смотреть другие, хорошие фильмы – особенно советские: «Они сражались за Родину», «Калина красная». Обсуждали, вычленяли шутки, словечки. Например, пилим дрова и вспоминаем. Еще я книжки любил читать. И красочно их пересказывал, пока что-то делали. Например, сарай строим, а я ему все в ролях сообщаю. А в шестом классе организовался театральный кружок. И я, конечно, сразу туда пошел.

– То есть альтернативы никогда не было?

– Нет.

– Как твои родители отнеслись к выбору профессии? Вообще, важно ли тебе мнение родителей? Чье мнение тебе важно?

– Когда дают роль, конечно, в первую очередь думаешь (не кривя душой), как сыграть – «для себя». Но потом – чтобы маме, родителям показать, похвастаться.

– Ты думаешь о том, что они могут увидеть?

– Вот, тридцать мне исполнилось и только сейчас пропали разговоры на тему: «Может быть, ты все-таки найдешь себе нормальную профессию?» Прекратилось это только года три назад. Мол, ладно, еще молодой. Потом он как-то из этого выберется, в какую-то другую сторону пойдет...

– …Будет на человека похож.

– Да, что-то вроде. В первую очередь, это, конечно, финансовый вопрос. Мама всегда говорит – мол, артисты же бедные как церковные мыши. А я ей – наверное, не в этом дело. И мнение коллег мне очень важно: друзей, партнеров. Последнее не озвучивается. Не принято озвучивать. Но в мужской гримерке одобрение происходит каким-то кивком головы. Либо, если что-то не получается, подойдут и сообщат об этом. Раньше, конечно, случались такие моменты, когда ты был сильно уязвлен. Но все приходит с опытом и командой. Когда мы вместе, мы все можем. А если не взаимодействуешь с партнером, все просто в пустоту. И не доходит к зрителю, что хуже.

 

 

Про дядю Колю, Москву, армию, Чака Паланика и «Джельсомино»

 

Анатолий Григорьев

 

– Был у тебя эпизод: прежде чем прийти в «Старый дом», чтобы не терять времени, устроился в строительный магазин на Большевистской…

– До сих пор вспоминаю местного дядю Колю. Он тоже там работал продавцом- консультантом, грузчиком… короче, всем. Мы занимались товаром на площадке перед зданием: продавали цемент, песок мешками. Доски какие-то. И дядя Коля через каждое слово вставлял мат. К нему, например, подходят ребята и задают простой вопрос: «А где у вас крепеж?» (на тон ниже, - прим. авт.) Сейчас буду материться. И он сообщает: «Ой, бл…, вон там! Вот также бл.. налево пойдешь, и там крепежь, х..ешь, все найдешь!». Он любил отвечать в рифму. И был очень смешной. А так ничего удивительного в этой работе не было, особенно после тридцати свиней и бесконечного строительства с братом.

– Что ты делал в Москве?

– Конечно, хотелось поступить. Мне было 20 лет, я уже отучился в Колледже культуры и служил в театре. Собрались с другом и поехали: первый раз я вырвался так далеко из дома! Прибыли и …не попали вообще никуда. Он сразу не прошел. Я еще как-то побарахтался, а потом опоздал на самый финальный тур в МГУКИ. Мы решили: че ехать то домой. Сняли квартиру. Потом другую. Я официантом устроился. Он – звукорежиссером караоке. Впрочем, даже этот опыт был полезен: я подрабатывал и в крутых заведениях, где все эти «звезды» – которые только в телевизоре. И так увлеклись, что и об актерстве на время даже с ним забыли. Закрутила нас вся эта ресторанная работа. Но официант из меня был просто ужасный. Наверное, неправильно себя вел. Иногда конечно, случались клиенты, которым наоборот нравилось мое отношение: я же ничего такого не делал и тарелки в них не кидал. Но как-то не было желания к ним «пристраиваться снизу». Людям иногда нужно, чтобы я был каким-то халдеем. Однажды дядька пришел пьяный. Никого не было, мы сидим. А он давай все подряд заказывать! Поел и говорит: «А денег у меня нет!». Как это нет? Сейчас милицию вызовем. А он: «Вызывайте. У меня справка есть. Я шизофреник. Все в порядке». Нам смешно было с барменом. А менеджеру вообще не до смеха, потому что этот чел наел тысяч на шесть…Я вообще считаю, что этот год был у меня за армию.

– Почему уехали-то обратно?

– Брат отправился в Новосибирск. Родители остались одни, им было тяжело. И я тоже понял, что зашел уже в какой-то тупик. Ничего не получалось – видимо, я неправильно себя вел. Мы, правда, с другом нашли каких-то ребят, с ними утренники отрабатывали. Я был котиком, он – летучей мышью. Но очень хотелось обратно на сцену. А под конец года мы сильно поругались. И я вообще ушел из дома. Недельку пожил в Филевском парке: там тепло, речка. Ночью ходил в суперкрутое караоке «Джельсомино» – там бывали богатеи, пили вино за триста тысяч рублей. И могли три бутылки таких выпить зараз. Сидят: у них золотые карты, расплачиваются, потом уходят в туалет, и выходят оттуда вот с такими глазищами...ощущение было страшное, когда понимаешь, что такой товарищ тебя убьет ради развлечения и ему за это ничего не будет.

Утром я возвращался в парк, чистил зубы, ложился спать. И читал Чака Паланика: он был мне очень в настроение.

Чуть позже я поехал к другу и жил у него в Твери. У него тоже был кризис с работой, я у него перекантовался чуть-чуть в сарайке. Но все это надо было, наверное… потом домой поехал. И устроился опять в свой театр.

 

 

Про театры Кокшетау и не очень

 

Анатолий Григорьев в роли Пер Гюнта

 

– Отличаются театры у вас в городе от новосибирских?

– Да. Во-первых, туда мало кто из хороших специалистов, режиссеров, хочет поехать. И финансирование я бы не сказал, что прекрасное. Есть там, конечно, на местах талантливые люди. Вроде бы, благодаря развитию интернета, сейчас должно становится легче. Но по факту трудно перестроиться даже молодым ребятам. Даже мой друг… мы с ним ругаемся по этому поводу. Я ему рассказываю какие у нас здесь постановки, а он мне: «Да это же полная фигня! Как же так можно. А где же грим?»

– Почему грим-то?

– Просто он очень любит грим. Мол, о чем ты говоришь, какие новые формы… Даже у молодежи такая проблема. И старые актеры попривыкли.

– ... они в этом мире варятся и отлично себя чувствуют.

– Но и финансирование! Я настаиваю!

– Ну а зритель? Залы полные?

– Я помню такие случаи, когда спектакли отменяли. Или в зале девять человек. А по сцене бегает тридцать – «Летучая мышь». Для того чтобы показ состоялся, минимум должно быть двенадцать. Конечно, кассовые спектакли тоже бывали. Скажем, мюзикл «Ромео и Джульетта».

– И вы, правда, играли для двенадцати человек?

– Да.

– И какое же впечатление на тебя произвел «Старый дом» при первом знакомстве?

– Во-первых, когда я появился тут, еще сезон не начался. Тот же «Глобус» еще не работал: там просто сидел вахтер. Я его спросил: мол, как попасть на прослушивание. А он: «Никого нет.» Конечно, я как-то странно ходил по этим театрам. В «Красный факел» заглянул со служебного входа. Поинтересовался, где принимают артистов. Говорят: позвони в кабинет к режиссеру. Звоню. А мне отвечают: «Вы кто? Откуда? Молодой человек, не морочьте мне голову, пожалуйста!». Ну нет, так и не надо. Долго не мог найти «Старый дом»: красили, буквы сняты. Но и там меня тоже завернули: приходи завтра. Добрел до Афанасьева. Он меня послушал. Но, видимо, я как-то не очень прочитал. Мне сказали: «Здорово, молодец, удачи. Но мест в труппе нет!» Пришлось обратно топать на Речной вокзал.

– А здесь места были.

– Просто встретилась мне Анна Викторовна Зиновьева. Я ей открыл дверь. Кричу охране – мол, где режиссер? А она мне: «Это я!» Оставили меня на репетицию.

– … и сразу же попал в труппу.

– Нет. Они мне сказали: «Мы тебе позвоним». И ничего. Ну и ладно, думаю. Буду цемент грузить. Подумаешь, один фиг. И потом вдруг позвонили.

– ...целая неделя прошла?

– Она думала долго.

– У меня бы нервов не хватило.

– Да и у меня были на исходе. Узнал, что на выбор повлияла Яна Сигида, моя будущая партнерша. И все полетело: через 16 дней у нас премьера. Оля Мухина «Таня-Таня». И я позвонил к себе в театр, потому что еще в тот момент оттуда не уволился.

– А до Мухиной не работал с Новой драмой?

– Нет. Самое современное, наверное, что было – это Гуркин, «Прибайкальская кадриль». А вообще у нас классику ставили – русскую и казахскую.

 

 

Про Лопахина, срывы и глубинный психоанализ

 

Анатолий Григорьев в спектакле Андрея Прикотенко "Вишневый сад"

 

– Что такого интересного в актерской профессии? Убеди меня, что это отличная работа.

– Во-первых, рабочий день у нас начинается в … 11 часов! И если хочешь стать артистом, это становится твоим образом жизни: строишь свой распорядок дня – сегодняшний и на завтра. Щетину отращивать за неделю для какой-то роли. В этом процессе находишься всегда. Это такой тренинг: человеческий, психологический, – если действительно начинаешь подключаться к этому и серьезно разбирать героя. Мы с друзьями, например, иногда делаем это через диагноз: выискиваешь у персонажа отклонение или комплекс. А для правильного диагноза ты должен что-то об этом знать – о психологии той же.

Затем вокруг этого начинаешь много читать и узнавать. И если мы готовились к «Вишневому саду», то изучали литературу вокруг Чехова, вокруг пьесы. И у тебя уже появляется право, основание говорить об этом. Бывает, что заленишься… но лучше так не делать. К тому же в процессе ты узнаешь много нового о себе и разных людях. Я, например, из-за многих ролей много в себе перелопатил. Сегодня будет, скажем Лопахин. И работа над этой ролью была таким глубинным самоанализом – у меня у самого поменялись отношения с отцом и братом.

– Почему?

– Так много схожего было с этим персонажем... И какие-то эти комплексы (мои), о которых я даже не подозревал, и не задумывался о них. Которого мы, с Андреем Михайловичем создавали, лепили. Прошли застольные репетиции. А после отпуска как-то все уложилось в голове, начали «ходить ногами». И я взглянул со стороны на себя: Лопахин был крепостным, слугой, рабом. В некотором смысле, как я – со свиньями своими страдал. А теперь я актер. В костюмы разные наряжаюсь. Все эти мысли дали мне некоторые подвижки для развития в себе каких-то новых человеческих качеств. А на «вторую премьеру» пришли брат и отец. И это было прекрасно. Потому что за прототип я взял своего брата. А за психологическую составляющую – наши отношения с отцом. Все это нужно осознать. И если ты умеешь с этим работать, это помогает тебе в другой, реальной жизни – за стенами театра. Когда на что-то не реагируешь, или конструктивно. Без какой-то паники или даже агрессии. Я вообще заметил, что актеры бывают психологически устойчивей, чем люди какой-то другой профессии.

Вообще, первый спектакль, в котором я вышел на сцену и был «Вишневый сад». В «Чайке» я играл Медведенко и Треплева. Но это было в Кокшетау. А когда приехал – здесь шел «Пять пудов любви». И меня тоже ввели. И тоже на Треплева.

– Ты по-новому посмотрел на Лопахина у Андрея Прикотенко?

– Да. В Кокшетау был именно тот спектакль, от которого мы пытались уйти. Если честно, я никогда не прослеживал линию с отцом. Не замечал, что сидит в Лопахине этот комплекс. Мне было непонятно, почему он любит Любовь Андреевну. Здесь же я понимаю, глядя на Ларису. И мой герой прямо в тексте сообщает, что ему было 15 лет, она подвела его к рукомойнику, умыла лицо, сказала: «Не плачь мужичок. До свадьбы заживет». Для пятнадцатилетнего пацана в этом наверняка существует какой-то сексуальный подтекст. В период полового созревания близость к женщине, которая проявляет к нему нежность – это же просто для него шок. Для того мальчика, которого постоянно бил отец, который не видел ласки, а слышал в свой адрес только самые ужасные слова. Мне это все знакомо. А раньше я об этом никогда не задумывался.

– Умеешь контролировать себя? Можешь ли назвать себя сдержанным и взвешенным человеком, без срывов?

– Все равно происходит накопление. Нужен, наверное, какой-то правильный выброс, выход. Пока я его не нашел. Ты же бесконечно вертишь в голове сцены. Репетиции же вообще состоят из вопросов и ответов: зачем и почему. Постоянный поиск: через пластику это выразить или речево. Ответить на те, или иные вопросы. И так целый месяц. Потом премьера – бабах! И иногда получается не очень хороший выхлоп. Иногда заболеешь. Или ...забухаешь. Шучу.

– Откуда черпаешь энергию?

– Иногда, кажется, что прямо из работы и беру. Энергообмен происходит: ты тратишься и оттуда же получаешь. Конечно, не всегда все гладко выходит. Но удачно сыгранный спектакль все меняет. Еще от друзей.

– Ты себя считаешь общественным человеком? Нужно ли тебе постоянно находиться «в людях»?

– Скорее нет. Уже прошло то время, когда хотелось движняка. У людей бывает время в жизни, когда ты отжигаешь, видишь в этом какой-то смысл, веселье какое-то. Может у меня этот период просто сошел на нет. И стали гораздо интересней встречи с друзьями.

– И говорите вы, конечно же, не о работе…

– Да как раз о работе и говорим. Делимся новыми знаниями, жизненными открытиями. Конечно, теперь у меня появился еще один повод для разговора – я учусь на первом курсе Новосибирского театрального института. Так вот: одногруппники. Это даже не знаю с чем сравнить. Наверное, с автобусом: ехали люди на работу. И какие-то инопланетяне сделали из них группу актерского факультета. Все они уже состоявшиеся люди, с профессиями – разными. Не связанные с театром вообще. Только три человека работают в театрах: один из Казахстана, другой из Новокузнецка. Ну и я.

Решил поучиться. Потому что у меня, во-первых, нет высшего образования. Но даже не из-за этого. Я впервые почувствовал себя студентом. Потому что когда я обучался в Казахстане, с первого курса я уже работал. Нас сразу взяли в театр. И занимались мы как-то …побочно. Сейчас уже другой подход. Например, мне скоро историю сдавать. И все это мне так интересно! Блин, сколько пропустил. С другой стороны, раньше ничего этого бы и не понял. Но благодаря ролям я могу теперь на все иначе посмотреть. Наверное, вообще сложно в жизни что-то понимать. Наверное, можно сказать только «я знаю».

 

 

Про разум, чувства и тело

 

Анатолий Григорьев в спектакля Пер Гюнт, постановка Антонио Лателла

 

– Главное в профессии – это разум или чувства?

– Лучше, наверное, совмещать.

– Говорят, актеру не обязательно быть…

– … умным? Может, это раньше так было. Сейчас наоборот.

– Почему?

– Да потому что посмотрите, какое нынче общество умное!

– Ты считаешь так?

– Конечно, теперь у человека такие кроссвордистские знания. То есть сути вопроса как бы и не знаешь. Но как звали какого-нибудь короля, ты, скажем, запомнишь. А что он делал, какие реформы проводил – не важно. Но артист должен глубоко понимать во многих вопросах. Чтобы у него были основания разговаривать со зрителем.

– ...чем больше ты знаешь, тем больше ты сможешь выразить. Показать.

– Чувства и так в тебе заложены от природы. А знания приходится набирать. Но это тоже приходит со временем. Лет до 27 вообще полагал, что я такой рок-н-рольщик. И зачем мне все это знать и чувствовать, я и так крутой… А сейчас вспоминаешь: «Ой, какой балбес». А началось все с «Пер Гюнта», с Антонио Лателла. Я смотрел на него с открытым ртом: какой он умный! О чем он говорит, какие темы он затрагивает! Какие смыслы раскрывает в своих спектаклях. Как он может говорить на такие темы, на которые вообще не положено! И после этой работы произошел перелом, и отношение к профессии совершенно поменялось.

– Какое значение для актера имеет работа над телом?

– Непосредственное: ты должен быть готов ко всему. У меня порван мениск, в среду я пойду делать мрт на всякий случай. Предстоит какая-то операция. Также у меня локоть разбит… И все это благодаря сцене. Сейчас в театр пришел актер Ян Латышев. И мы играем с ним в сказке для детей. Там присутствует довольно ощутимая акробатика. Так вот: он ходил на тайский бокс, изучал виды боевых искусств. Но уверяет, что так, как после детского спектакля, никогда ничего так не болело. Правильно говорят – сцена лечит, но она же и калечит. На сцене самоотдача бешеная и ты не замечаешь ничего, пока все ни закончится. Поэтому надо уметь работать с телом. И здорово, когда Максим Диденко приезжал – он всех нас разминал, тянул. Актер ответственен за свое тело, обязан заниматься. Просто для того, чтобы выполнять свою работу.

– Тело – это такой же инструмент.

– Да. Еще был случай: на «Пер Гюнте» сломал ребро.

– Это еще как?

– В оленя врезался.

– И ты со сломанным ребром доиграл спектакль?

– Ага.

 

 

О достижениях, эволюции и о том, что пугает

 

Анатолий Григорьев

 

– Что для тебя – достижение? Чего бы ты хотел достичь?

– Были, конечно, желания про пальмы у моря и «Оскар». Сейчас хочется просто хорошо делать свое дело, по-честному. Чтобы все шло своим чередом. Стать артистом, который мог бы предъявить что-то новое в своей игре. Ни для кого-то – для себя. Стать тем, кто в своей профессии понимал все ее составляющие: быть драматургом, режиссером и исполнителем. Вот это и было бы достижением.

– … а дальше «вырастешь» в режиссера?

– Не думаю… Все-таки я актер. Но я хотел бы вырастить с кем-то из своих коллег какой-то равноправный дуэт. Где артист и режиссер – оба художники. Актерское для меня главнее всего.

– Зачем людям нужны актеры нынче, по-твоему?

– Как и во все века.

– Чтобы зрителя развлекать?

– Ну, нееет. (обиженно, - прим. авт.) Разве только ради развлечения приходят в театр? Надеюсь, что нет. Все равно находятся люди, которые что-то пытаются понять. Я думаю, в древние века охотники собирались. Пойдут, убьют какого-то мамонта. Потом садятся у костра, кушают. А кто-то один начинает рассказывать, как это все было. И мы, актеры, были первыми в искусстве. Поэтому мы и нужны – чтобы показывать жизнь.

– Профессия эволюционирует?

– Меняется даже способ взаимодействия со зрителем. Потому что эволюционирует и восприятие. Да и артист тоже человек, который смотрит телевизор, читает книжки. Хотя… сейчас идет эпоха этого постмодернизма. Когда уже вроде бы все и сказали, и показали. Голыми прыгали. Зрителей обливали. И думаешь: ну куда уж дальше! Возможно, мы дошли до какой-то черты и пока не знаем, что с ней делать.

Конечно сейчас еще такое дурацкое ощущение… Когда приезжал Андрей Прикотенко и мы разговаривали – о мироощущении… Так спокойно в принципе размышляли о каких-то ужасных вещах… ведь действительно: нам давно перестало быть страшно, например, что где-то идет война.

И постоянно предчувствие какой-то глобальной катастрофы, которая тоже не особо и пугает. Но чувство это есть: так уже нас закормили этой всей войной, так ее разрекламировали…

Вчера смотрел фильм «Идеология» Славоя Жижека. Он там объясняет идеологию, которая зашифрована в посланиях, которые висят, в том числе в рекламе, по всему городу. И, наверное, одна из задач артиста как раз и об этом говорить человеку. Мол, посмотри, оглянись! Они уже так разрекламировали войну и атомную бомбу, что добьются от нас – от масс, что и мы скажем: «Давайте! Покажите нам этот гриб». А они ответят: «Ну вот. Это вы сами захотели. Раз народ требует – пожалуйста!». Но это лично мое ощущение.

– Что тебя пугает?

– Боюсь что-то не сделать. Мне кажется, это страх уходящего времени: дни уходят, а я не успею что-то прочитать, узнать, рассказать. Сыграть не успею.

– Ты четко для себя знаешь, что такое хорошо, и что такое плохо?

– Думаю, ты можешь сам определить для себя, что такое хорошо. Но только для себя. Но до конца, наверное, нельзя выявить, что вот это хорошее, а вот это плохо. Можно принять какую-то сторону и быть убежденным в этом. Но за себя я сказать не могу, что в чем-то принял чью-то сторону. Потому что мне не за что, элементарно, сражаться. Единственное – за свою профессию, наверное. За своих коллег. Быть несогласным с какой-то пошлостью.

– Предположим, соберутся твои коллеги, выйдут куда-то с флагами – ты присоединишься к ним?

– Смотря за что. Конечно, если они будут не правы, по моему мнению, и будут отстаивать какую-то ересь…ну а если вы о тех событиях с Оперным театром, то я, наверное, больше на стороне Тимофея (Кулябина, – прим. авт.). Я сильно не углублялся в эту тему, но выглядело это так, что вся эта шумиха была совершенно незаслуженной. Если будет то, во что я верю, за это стоит побороться.

 

 

Про пограничное состояние, Караваджо, норму и веру

 

Артист театра "Старый дом" Анатолий Григорьев

 

– Что тебе больше всего нравится в жизни?

– Много всего: скажем, солнечный день. На балконе сидишь, для удовольствия выкуришь сигарету. Беседа с человеком, который умнее тебя. Недавно разговаривали с Олегом Семеновичем Лоевским. Я его даже до нашей встречи и не знал, но весь вечер не мог наслушаться. Он говорил много интересных вещей про театр. Сейчас-то я даже уже забыл о чем. Но в тот момент я полностью был погружен в процесс. Что еще? Секс-наркотики, рок-н-ролл… Шучу. Ну и работа. Не в том смысле, что я себе нравлюсь в своей работе. А сама работа – с ее трудностями, целями – задачами.

– Ладно, люди уходят со спектакля, недовольны им … к этому ты, как я вижу, нормально относишься. А бывает так, что люди стоят, аплодируют, а у тебя – никакого удовольствия от этого?

– Частенько бывает. Спектакли же повторяются. И ты знаешь, что мог бы лучше сделать эту сцену, что она твоя любимая. И сегодня она у тебя просто не пошла. И опять это ощущение, что ты опять чего-то недодал. Наврал. Или с реквизитом что-то не так пошло. И пришлось выкручиваться. И как-то стыдно. Потом друзей спрашиваешь – мол, тут есть такой косяк. А они: «Да? А мы не заметили. Думали так и надо».

– Что для тебя современно искусство?

– Не знаю. Я вообще не искусствовед никакой. Пошли мы, скажем, в Музей современного искусства в Амстердаме. Что-то наблюдая, думал, что я, наверное, «не догоняю». Другое очень нравилось: то есть они нашли какой-то подход ко мне. Так же и классическая живопись. Караваджо обожаю. Он такой сумасшедший был, таких дел натворил: и дуэлянт, и пьяница. Стал каким-то рыцарем какого-то ордена. Из которого его через месяц выгнали за драку со своим же коллегой. Потом его преследовали. Когда он успевал картины писать, любить, ненавидеть, с властями конфликтовать? Вот какой должен быть художник! Статью недавно прочитал, автор размышляет, что многие, глядя на современное искусство, считают – мол, ой, я бы также смог. Так в том-то и правда. Тебе говорят: «Да, чувак. Ты тоже можешь!».

– Для тебя важна поддержка зрителя? Все эти лайки в сетях, восторженные отзывы? Что ты от этого получаешь?

– В первую очередь, это мнения. Когда зрители начали сочинять вот такие, огромные тексты после спектаклей, – это как раз и самое интересное. У людей появляется желание написать отзыв. То есть творчеством заняться. И это классно. Моя знакомая, Лена, которая делала мне эти татуировки (показывает, - прим. авт), от спектакля вдохновлялась. И получались картины, стихи. Здорово, что мы своей работой кого-то вдохновляем. То есть – священный огонь. Искры передаются все дальше.

– Во что ты веришь?

– Во все эти заповеди, которые связаны с любовью. Что мы действительно можем любить людей, нас ненавидящих, нас гонящих. Конечно это труд. Но я верю в это.

– Ты суеверный человек?

– Да. Существуют суеверия, но иногда в них можно просто погрязнуть. Единственное, от чего я не могу избавиться: обуваюсь всегда с правой ноги.

– Твои персонажи сплошь «пограничные»: существующие на каком-то пределе всего. Для тебя комфортно в них жить на сцене? Что ты вообще думаешь о таком понятии, как норма?

– Мне нравится в них существовать. Во-первых, они дают мне возможность самому внутри себя перешагнуть через ту же норму. Благодаря тому же персонажу, снять табуированность – в том числе в профессии. Эпатировать…

– …Напугать людей.

– Да! Чтобы хоть как-то расшевелить. Как Джим Моррисон говорит: «Хочу быть летящей кометой по небу». Чтобы все смотрели на меня – кто-то боялся, кто-то восхищался. Но никто не был бы равнодушен.

А норма для меня – не хамить людям. Не ответить человеку на его агрессию. Это то, что воспитывала во мне мама.

 

 

Фото: пресс-служба театра «Старый дом»


В статье упомянуты:


Люди: